Make your own free website on Tripod.com

ПАЙПС Ричард (Richard PIPES) - профессор русской истории в Гарварде, видный участник общественных дискуссий и процесса принятия политических решений правительства США, касающихся СССР. Среди зарубежных экспертов и знатоков русской истории, имя Ричарда Пайпса лучше других знакомо отечественным специалистам в области критики американской россики и советики. В былые годы “холодной войны” оно звучало чуть ли не нарицательным, в плане клеветы и брани на советский строй. Сегодня большая часть фундаментальных исследований Р.Пайпса переведена на русский язык и доступна массовому читателю. Из автобиографии историка известно, что родился он в польской провинции Силезия, в преддверии Первой Мировой Войны. Варшава, тогда еще была частью Русской Империи (от Венского Конгресса до Германской оккупации в 1915 году) - и поэтому Россия, со слов самого Р.Пайпса играла едва ли не главную роль в его жизни. Отец Ричарда Пайпса был уроженцем австро-венгерской Галиции и провел свою молодость в Вене. Во время войны, он боролся в рядах легионов Пилсудского на австрийской стороне. “Мой первый язык был немецкий. Когда же исполнилось шесть лет, я пошел в школу и там изучил польский. Основным источником моего культурного образования до семнадцатилетнего возраста была Германия: будучи юным я читал Ницше, Шопенгауэра и Рильке; и предпочитал немецкую музыку любой другой. Советская Россия в 1930-х годах была закрыта железным занавесом. Хотя Польша была как бы дверью в СССР, но эта страна была “на другой планете”: все, что докатывалось до нас оттуда, были приглушенные, отголоски какой-то ужасной и непостижимой трагедии. Кроме чтения некоторых коротких статей о России и слушания русской музыки, я не имел никаких контактов с культурой или политикой России. Когда вспыхнула Вторая мировая война, наша семья вынуждена была эмигрировать сначала в Италию, а затем Соединенные Штаты.

“Мой интерес к России был подогрет нацистско-советской войной - войной, в которой решалось будущее цивилизации”. Я следил за развитием военной кампании, и отмечал на картах линии перемещения восточного фронта. В 1942, в юниорском колледже, я понял все прелести знания мной польского языка потому, что легко мог научиться русскому. В 1942, будучи студентом последнего курса колледжа, приступил к изучению русского языка самостоятельно. В 1943 году проходил службу в армии, в Корнельский университет (Cornell), посещал 9-ти месячных курсы изучения русского языка. Его преподавателями были преимущественно носители русского языка из эмигрантских кругов, вчерашние перемещенные граждане России из среды меньшевиков и социал-революционеров. Студенческая масса в основном была настроена либерально в отношении СССР, если не сказать больше; ее отличала просоветская ориентация и симпатии, которые Ричард Пайпс не разделял. Он находил иллюзии, относительно сталинского режима, ребячеством, при этом он искренне желал советской победы.

После войны он поступил в Гарвардский университет, для получения ученой степени по истории. Основным его академическим интересом была история европейской культуры, философия истории и история западного искусства. Его научным руководителем был Крейн Бринтон, известный специалист в области истории европейской мысли. Позже Р.Пайпс специализировался на изучении российской истории у М.Карповича (называя последнего, что весьма примечательно, своим земляком), одновременно являясь стипендиатом Центра русских исследований, созданного в 1948 году. С этого момента он полностью погрузился в изучение русской и советской истории.

“Когда я вспоминаю те годы и пробую восстанавливать те умственные заключения, что привели меня к посвящению себя профессиональному анализу России, я убеждаюсь в том, что, первоначально во всяком случае, это было вызвано присутствием и угрозой сталинизма в России, которая вырисовывалась как неизбежность над нашими жизнями после войны, как нацистская угроза в 1930-ом. Для тех, кто не жил непосредственно в послевоенный период и не испытал этого открытия, оно вероятно трудно для понимания. Из хронологий “ревизиониста” американо-советских отношений в течение того периода получается, что все то, что называлось “холодная война” является обычным средством пропаганды. Но они упустили из вида, нацистско-советский договор 1939 года и сотрудничество против западных демократических государств и забыли послевоенный сталинский террор как продолжение более не существовавшего нацизма. Холодная война появилась в то время, поскольку стало ясно, что в результате победы СССР остальной мир должен был развиваться как и Россия под руководством Ленина и Сталина.

Те из нас, кто чувствовал это, конечно, были глубоко заинтересованы в понимании, как Советская Россия поведет себя дальше. На этот вопрос можно было ответить двумя способами: социологическим и историческим. Можно было прогнозировать Советский Союз независимо от исторического опыта или политической культуры, как будто бы это другое общество в некоторой стадии социо-экономического развития (“модернизация” - было тогда фешенебельным словом), лучше всего проанализированное по сравнению с другими обществами в подобной стадии. Этот подход доминировал в Российском Исследовательском центре, который был основан для специфических предсказаний поведения Советской России в антропологическом и социологическом вопросах. Я принадлежал к меньшей части тех, которые утверждали, что поведение нации вытекает, главным образом из исторического опыта и уникальной культуры, из чего следует, что это поведение нельзя выводить из социологических моделей, это все равно, как показать индивидуальность отдельного человека из обобщений относительно “человеческого характера”.

Традиционно в американской советологии доминируют два подхода в отношении прошлого России: первый - социологический, второй - исторический. Один из них рассматривает Советский Союз без ссылки на исторический опыт, только как общество - на определенной ступени социально-экономического развития (“модернизация” была достаточно модным понятием, сравнивающим СССР с остальным миром). Такой подход преобладал во мнениях Центра российских исследований Гарвардского университета, отстаивающих позицию сближения с Советской Россией. Ричард Пайпс был одним из немногих, кто рассматривал исторический опыт, как основу формирования национального самосознания и критиковал приверженцев социологической модели. Первая публикация Ричарда Пайпса была посвящена истории российских военных колоний при императоре Александре I (1947). В 1948 году он приступил к работе над тезисами докторской диссертации. Это время расцвета сталинского национализма и , по словам Ричарда Пайпса, ему представлялось интересным выяснить почему и когда режим, поддерживающий идеологию интернационализма, скатился до крайней формы великодержавного шовинизма. В эти годы было широко распространено мнение, что Советское правительство достигло цели в ликвидации национальных различий между этническими группами. По мнению Джорджа Фроста Кеннана Украина была такой же частью России, как Пенсильвания - США. Другой французский специалист по истории Востока Александр Бенингсен утверждал, что советские мусульмане утратили свою этническую первозданность после 1917 года. конкретные данные было тяжело достать, так как СССР был более, чем когда-либо изолирован от внешнего мира. Прочтение источников до сталинского времени убедило Ричарда Пайпса в том, что попытки задушить нацию, как и многое в Советском Союзе, бесплодны, она остается жизнеспособной. Эти идеи были отражены в его первой книге “Формирование Советского Союза;, опубликованной в 1954 году.

В 1953 году Ричард Пайпс по заданию Института межкультурных исследований и при поддержке Фонда Форда интервьюирует в Мюнхене исламских беженцев, многие из которых были узниками Германии во время войны. Информация, которую он собрал, была обобщена им в журнальной статье, опубликованной в 1955 году, основное содержание которой сводилось к обоснованию тезиса о живучести антирусских настроений в Средней Азии. По этой проблеме им был опубликован целый ряд работ. Чтобы продолжать дальнейшую работу в данном направлении Ричарду Пайпсу необходимо было изучать языки национальных меньшинств. В это время сфера его исследовательского интереса переключилась на проблему истории русской общественной мысли, в частности, происхождение и развитие русского консерватизма.

В 1954 году в центре русских исследований Гарвардского университета сложились два подхода в изучении российской истории: один - социологический, другой - исторический. Ричард Пайпс был приверженцем социологического метода, как наиболее точного при описании событий прошлого. Для его глубокого изучения он обратился к трудам известного социолога Макса Вебера и его интерпретации понятия российской истории. Пайпс хотел определить, насколько Вебер мог предсказать ход развития событий в современной России без ссылки на прошлые факты ее истории. Он подготовил статью, увидившую свет в 1955 году в журнале “Мировая политика”, под названием “Макс Вебер и Россия”. Пайпс был слишком критичен по отношению к Веберу в данной работе, как позднее он сам это признавал.

Моя самая ранняя публикация была посвящена российским военным колониям в период царствования Александра I: исходным материалом послужил реферат, который я написал весной 1947 года для семинара тогда еще под руководством Крейна Бринтона. Эссе было неважным. Я был молод (в то время мне было только двадцать четыре года): это сказывалось на стиле. Реферат был написан в жестком, академическом стиле прозы, который как я думал присущ ученым. В письменной форме я сопоставлял аналогии между колониями Александра I и советскими колхозами, и хотя между ними была огромная разница, мне кажется что кое-что у меня вышло.

Работу над докторской диссертацией начал летом 1948 года. Сталинский национализм заинтересовал меня и я хотел выяснить почему и когда межнациональная идеология приняла критическую форму большого российского шовинизма. Моя диссертация, завершенная в 1950 году, сконцентрированна на использовании национализма для укрепления мощи государства. В ходе работы над диссертацией, я обнаружил “национальный вопрос”. Невероятно, если смотреть с сегодняшних позиций, но в 1940-ые и 1950-ые годы широко пропагандировалось, что советское правительство преуспело в решении вопросов межнациональных отношений и различий среди этнических групп, ассимилирующие их кстати, что все, что осталось у них, это красочные костюмы и безобидный фольклор. Я придерживался точки зрения Джорджа Кеннана в том, что, например Украина как одна из частей России это то же, что и штат Пенсильвания в Соединенных Штатах. Александр Беннингсен (Alexander Bennigsen), ориентировавшийся на изучении французского языка, позже стал моим лучшим студентом, был выходцем из советских мусульман, родившимся в то время, когда эти народы потеряли свое этническое тождество. Именно он являлся для меня конкретным доказательством, потому что Советский Союз был тогда больше чем когда-либо изолирован от внешнего мира. Однако, чтение досталинскихих источников убедило меня, что это не могло быть случайным - национализм в его меньшей части, несмотря на то, что его душили, в Советском Союзе остался все еще очень живучим. Я решил, что необходимо провести дополнительные исследования советской теории национализма в области национальной политики Советской власти в течение революции и гражданской войны, благо источников того периода времени было более, чем достаточно. В результате вышла в свет моя первая книга “Формирование Советского Союза”, опубликованная в 1954 году.

Одним из самых ранних плодов этого анализа было сообщение о развитии Башкирии в течение революции и гражданской войны. Слияние коммунизма и российского национализма, который процветал при Сталине, было реализовано на основах, заложенных еще в годы правления Ленина. Роберт Вольф (Robert Wolff) упоминает это эссе в пересмотре I тома “Большевистской революции” Е.Карра (E.H.Carr) в “Литературном обозрении истории”. Чтобы оспорить это, английский историк, игнорировал Башкирию, как доказательство, потому что это противоречило его ранней работе по национальной политике большевиков. Карр в свою очередь защитил себя длинным ответом в “Советских исследованиях”.

Введение в Флетчеровское “Содружество наций России” - единственное эссе в этой области, посвященное средневековой России. Джон Файн (John Fine), вначале студент Гарварда а теперь профессор мичиганского университета, убедил Пресс-центр гарвардского университета, в важности и необходимости моей работы. Пресс-центр согласился напечатать меня, но при условии, что я напишу еще и введение. Записки о его путешествиях в Москву послужили доказательствами моих исследований, они показали аналоги в шестнадцатом столетии многих институтов и процессы, которые я обозначил в Царской и Советской России. Это показывало непрерывность русской политическая истории и подтверждало, еще раз, правильность исторического подхода.

“Концепция монархии Карамзина” написанная в 1956 году, была побочным продуктом от книги, которую я в то время писал. Она была задумана, чтобы обратить внимание на российский либеральный консерватизм, идеология, которую я нахожу особенно важной, но которая в значительной степени игнорируется историками. Основывалась она на “Истории древней и современной России Карамзина” изданной в 1959 году.

Я не знаю, что заставило меня обратиться к еврейской политике Екатерины II. Это, вероятно, было неудовлетворенностью доминирующей тенденцией в еврейской историографии, которая описывает евреев прежде всего в терминах про семитских и антисемитских отношений. Евреи в Имперской России, во всяком случае, в недавнем девятнадцатом столетии, не были, фактически, какой-либо автономией. Чтобы проиллюстрировать эти выводы, я исследовал еврейскую политику Екатерины, наиболее либеральную из всех российских отношений. Для меня было неожиданным сюрпризом, что в некоторых отношениях ее еврейское законодательство был наиболее деспотично в современной Европе. Отказ ее попыток, интегрировать евреев в российское общество как показал, что личные чувства не были единственными или даже основными мотивами рассмотрения российская политика по отношению к евреям.

“Народничество: семантический анализ “ следовал из анализа жизни и дел Петра Струве (Peter Struve), которому я посвятил лучшие годы из моих двадцати лет. При работе с недавними источниками девятнадцатого столетия я стал осознавать, что народничество (популизм), который подобно другим историкам России я использовал, чтобы описать предположительно анти-марксиста, земельный “утопический” социализм, был полемический термин в 1890-х для их сравнения с теми российскими радикалами, кто рассматривали себя как истинных учеников Маркса. Я заключил, что явление это подразумевалось определением, но и фактически существовало. Я убежден, что моя интерпретация была и остается правильной: но лингвистические термины отмирают интенсивно и я не могу требовать к этого определения от других. В ходе работы над биографией Струве, я также столкнулся с рассмотрением молодого Ленина, с кем Струве имел близкие отношения. Исследования этой темы показали, что Ленинский большевизм был образован частично от его ранней принадлежности к народничеству, которые были намного ближе Чем обычно позволенный, и частично в интеллектуальном кризисе, который он испытывал в 1899 - в 1900 годах, когда он потерял веру в основные принципы социальной демократии: уверенность в рабочем классе как движущей силе революции, и сотрудничество с либеральной “буржуазией”.

Моя общая интерпретация российской политической традиции может быть найдена в моих книгах, особенно “Россия при старом режиме”, “Биография П.Струве”, и “Истории российской революции”. тема, которая я продолжаю полагать содержит ключ к пониманию настоящего и будущего той страны, которая играет такую большую роль в судьбе современного мира..

На протяжении всей своей карьеры Ричард Пайпс никогда не скрывал, что негативно оценивает российскую революцию, мотивируя это тем, что та или иная оценка данного события диктуется самой его природой. Он представил на суд читателя 900 страниц своей “Русской революции”. Это плод сорокалетних исследований, в результате которых мы получили самый обширный обзорный труд по истории данной проблемы со времен Уильяма Генри Чемберлена, чей двухтомник увидел свет в 1935 г. Издание Р.Пайпсом “Русской революции “ по словам Питера Кенеза взволновало многих американских ученых. Отчасти потому, что этот труд отражал невольные перекосы историографии периода холодной войны, а отчасти потому, что Пайпс совершенно выпускал из виду замечательные достижения американской науки о России последних 20 лет. Мартин Малиа другого мнения на этот счет: “Пайпс сегодня отмечает свой возврат в мир советологических дискуссий, воскрешая и совершенствуя тоталитарную модель, от которой он - один из многих- не отрекся в эпоху ревизионизма. Для него ключ к советизму скорее находится в русской национальной традиции и в практически неизменной российской политической культуре, суть которой - деспотизм верхов и рабская покорность низов, традиции, по которой страна и ее жители являются собственностью правителя, а права власти смешиваются с правами собственности”. Такие характеристики имеют идущее от Гегеля и Монтескье классическое определение “восточный деспотизм”, термин, которому Маркс придал экономическую окраску, обозначив его как “азиатский способ производства”. Пайпс именует это влияние “патримониализмом”, позаимствовав эту категорию у Макса Вебера из его исторической социологии “традиционного господства”, очевидно, для того чтобы провести четкую грань между примитивной Россией и более прогрессивными режимами Запада. Фактически это - часть трилогии, в которой дан развернутый показ тысячелетнего существования России. Первый том “Россия при старом режиме”, появившийся в 1974 г., раскрывает историю страны до XX столетия. Новая книга Пайпса доводит изложение событий до середины 1918 г.- начала гражданской войны. Обещан и третий том- “Россия при новом режиме”, который продолжит исследование, охватив годы гражданской войны и период до смерти Ленина в 1924 г. И уже сейчас ясно, что эту дату в истории России автор сделает исходной, “вотчинной” точкой отсчета, и окажется, что сталинизм присутствует уже в ленинских свершениях. Основные постулаты Пайпса звучат следующим образом: российская революция- долговременный процесс, начавшийся со времени великих реформ Александра II в 60-е годы XIX в., когда впервые был либерализован “патримониальный” строй, и тянувшийся вплоть до смерти Сталина в 1953 г., когда “контрреволюция”, возникшая среди советской элиты, стала подтачивать “неопатримониальный” коммунистический режим. Перестройка безоговорочно закончилась “катастройкой”, как ее окрестил Александр Зиновьев. Событие такого масштаба не имеет параллелей в западной истории. Никогда еще не бывало, чтобы столь обширная и супермощная империя рушилась в мирное время не от военного поражения, а исключительно по причинам внутреннего характера. Нам стоит только провести сравнение с падением германского, итальянского и японского режимов, вызванным второй мировой войной, или, разумеется , с концом старых режимов в России, Германии и Австрии в первую мировую войну, и мы увидим, насколько исключителен советский феномен.

(Russia observed: Collected Essays on Russian and Soviet History), изданного на Западе в 1989 году. “Русские колонии (1810-1831)” // The Journal of Modern History.-1950.-vol.22; “Народничество: семантическое исследование” // Slavic Review.-1964.-vol.23; “Истоки большевизма: эволюция ранних взглядов Ленина” // Revolutionary Russia.-Harvard,1968; “Макс Вебер и Россия” // World Politics.-1955.-N3; “Екатерина II и евреи” // Soviet Jewish Affairs.-1975.-vol.5; “Решение” проблемы национальностей” // Problems of Communism.-1967.-Sept.-Oct.

ПЕЙЕРС Бернард (PARES B. 1867-1949) - один из первых специалистов по русской истории в англоязычных странах, труды которого по большевистской России до сих пор остаются под пристальным вниманием многих современных ученых. В разные периоды своей жизни Б. Пейерс отмечал, что для него целью изучения России было достижение взаимопонимания между англоязычным и славянским миром. В 1899-1900 учился в Московском Университете. С 1942 по 1949 Б.Пейерс жил в США. В годы войны он опубликовал массовым тиражом две книги, в которых пропагандировал идею союза с Советской Россией. Для него Русская революция была ужасным несчастьем. Видел переломность и трагизм эпохи в революционном терроре как “неожиданном разрыве в традициях самой интеллигенции. Он ненавидел Ленина и Троцкого, но со временем стал симпатизировать Сталину. Это привело к оправданию московских процессов и репрессий тридцатых годов. Профессор Б. Пейерс - директор Школы славянских исследований, руководитель ее русского отделения и кафедры русской истории. Редактировал лондонский журнал “The Slavonic and East European Review”. Для первых лет существования журнала характерна тесная связь с эмигрантской историографией. В эти годы в качестве авторов по истории России в нем выступали П. Милюков, П. Струве, В. Маклаков, С. Булгаков, Ф. Родичев, А. Кизеветтер, А.Мейендорфф, В. Шульгин, В. Коковцев и т. д. Б. Пейерс и Г. Уильямс тяготели к кадетам. Таков был политический фундамент советоведческой историографии в Англии. В первой половине 30-х годов журнал особенно активно распространял выросшие на основе этой доктрины версии. С возникновением угрозы Второй Мировой войны антисоветская теория “тоталитаризма” временно была снята с вооружения. С 1936 года журнал склонялся к тем британским кругам, которые выступали за сотрудничество с СССР перед лицом реальной угрозы миру со стороны фашистской Германии. Определенную роль сыграл и субъективный момент.

Уже в начале 30-х годов он признал отдельные успехи советского народа, заявил о своем отказе от концепции неминуемого краха “Большевистского эксперимента”. В 1933 году со страниц журнала раздалось предупреждение об опасности ревизии границ в Европе. Б. Пейерс оказался человеком, способным на пересмотр внешне незыблемых принципов враждебности ко всему советскому. В конце 1935 года он приехал в СССР. Советская действительность, люди страны Советов произвели на него сильное впечатление; он воочию убедился в нерушимости социалистического строя. Журнал начал перестраиваться. В нем писали об успехах коллективизации и индустриализации. В 1937 году в связи с Пушкинским юбилеем была опубликована статья советских авторов.

Вплоть до начала Второй Мировой войны журнал открыто заявлял о необходимости сотрудничества западных стран с СССР перед лицом фашистской опасности. Б. Пейерс видел победы большевиков только в их выступлениях за выход из войны, в вековом “земельном голоде” крестьянства, причем решающее значение он придавал пропаганде большевиков. Дальше этого понимание Октябрьской революции не шло; к тому же свои выкладки Пейерс сопровождал стандартными антибольшевистскими вымыслами. Вторая Мировая война прервала издание журнала: он был передан в США и выходил там как орган американских славяноведов. (B. Pares. Russia. Harmondsworth. 1941; ejusd. Russia and New York. 1944.) В послевоенные годы он выступал против начинавшейся “холодной войны”.

B. Pares. A Autumn 1945;. B. Pares. A Wandering Student. New York. 1948. R. Zawalowsky, H. Terlecka. Western Research on Russia untill 1939. “Canadian Slavonic Parers”. Autumn 1967, pp 146-147, 154-155, etc. The Present Crisis in Russia. SEER, June 1930, p. 1 Op. cit. SR, June 1922, p. 67. Sir George Buchanan in Russia. SR. March, 1925, p. 583. ejusd. My Russian Memoirs. L, 1931 p. 19; ejusd. A Wandering Student. English Books on Soviet Russia. SEER. April. 1932. p. Moscow Admits a Critic. L. 1936. pp 13,18,35,36. ejusd. Russian Situation. SEER. January 1937, p. 343. B. Pares. English Books on Russia. SEER, April 1932, pp 526, 527, 545. PARES B. Russia and Reform. - L.,1907; Letters of the Tsaritsa to the Tsar,1914-1916. - L.,1923; The Fall of the Russian Monarchy. - L.,1929; Day by with the Russian Monarchy. 1939; Russia: Between Reform and Revolution.N.Y.,1962; A History of Russia.L.,1926.

Начало Страницы

Coдержание

Алфавитный Указатель